Упомянем Саймона

James Rampton, © Independent, 09.05.1998.

Стоит только вспомнить имя Пола Саймона, и в воображении тотчас возникают умиротворяющие образы из "Bridge Over Troubled Water". У вас нет и мысли о разъярённых демонстрантах, несущих с плакаты с надписями "убийство — это не развлечение" и "танцы на могилах".

Но именно это произошло с первым бродвейским мюзиклом Саймона "The Capeman", премьера которого состоялась в январе этого года. Демонстранты были приведены в ярость самой темой, которая была выбрана для спектакля: судьба Сальвадора Агрона, шестнадцатилетнего пуэрториканского парня, убившего в 1959 году двух белых мальчиков и ставшего самым молодым из приговоренных к казни на электрическом стуле. По мнению участников кампании, это был как раз тот случай, когда "представление не должно продолжаться".

И они добились своего. После шумных протестов и чуть ли не худших рецензий, которых когда-либо удостаивались нью-йоркские спектакли (одна из газет лаконично окрестила его "величайшим бродвейским провалом"), "The Capeman" был закрыт после всего лишь 68-го спектакля. "Нью-Йорк Таймс", посчитавшая представление "цепенеющим раненым зверем, ждущим милосердного выстрела", оказалась права.

Но где же порвалась цепь удач музыканта, который, судя по его прежней совместной работе с Артом Гарфанкелем и сольным альбомам, таким как "Graceland", мог обращать в золото всё, к чему бы ни прикоснулась его рука? Как он смог сменять золото на простое железо в настолько эффектной манере?

Закат и крах подробно прослеживается в документальном фильме "Кости брошены. История пьесы The Capeman" ("A Roll of the Dice — The Story of the Capeman"), снятом с редкой дотошностью по заказу программы Четвертого канала "Arthouse strand". За шесть лет до злополучной премьеры Саймон обратился к истории Агрона во многом из-за того, что был одного возраста с убийцей. Но что более важно, музыкант ощущал желание рассказать, как это воспринималось его поколением, ничего не приукрашивая. "Мне казалось, что рассказав историю, связанную с моей юностью и моим городом, так, как я её слышал, я защищаю мнение своего поколения, — утверждает он. — Это не было Грязным Временем или Счастливыми Деньками, это было намного сложнее и намного интереснее." Он был уверен, что сага об Агроне "оказалась поистине историей XX века — грех и отречение от греха, преступление и возможность прощения."

Печально, но такие заумные темы и благородные побуждения не могут быть темой обычной легкой и оптимистичной постановочки. По словам Рубена Блейдса, исполнявшего роль повзрослевшего Агрона, когда Саймон заявил, что изменит облик бродвейских мюзиклов, "множество людей просто отмахнулись — "надо же!" — и понятно, что аудитории было трудно преодолеть тот простой факт, что это был спектакль об убийце".

Кроме того, в жаркой политической обстановке Нью-Йорка в уравнение неизбежно был привнесён расовый элемент: "Белых зрителей оттолкнула открытость, с которой мы подошли к истории Агрона, а латиноамериканцы разрывались между желанием выразить свою поддержку и мыслями о том, что латиноамериканская культура показана далеко не с лучшей своей стороны, — вспоминал Джереми Марр, продюсер и режиссёр документального фильма. — Они хотели увидеть что-нибудь об успешном латиноамериканском банкире или адвокате. И кем же оказался первый латиноамериканец на бродвейской сцене со времен «West Side Story»? Убийцей, который бросает в камеру: «Пусть мать поглядит, как я буду гореть.»"

Вдобавок ко всему, Саймон собрал творческий коллектив, не имевший никакого опыта в постановке бродвейских спектаклей (в том числе, что удивительно, поэта и нобелевского лауреата Дерека Уолкотта в качестве соавтора сценария), не говоря уж о том, что ему потребовалось огромное количество актёров (50 человек) и оркестр из 35 инструментов. Не допуская никакого компромисса, он сменил трёх режиссёров, прежде чем поднять занавес. По оценке Марра, "с одной стороны, Саймон проявил себя как заботливый человек, и у него сложились очень хорошие отношения с труппой, — но с другой стороны, он оказался упрям и с ним было очень сложно сотрудничать."

Пожалуй, этим можно объяснить "эффект Саймона" в свирепости критиков.

— Я не ожидал от этих рецензий такой язвительности, — сказал Блейдс. — Мы не заслужили столь убийственного гнева. Спектакль можно критиковать, но ведь в их словах был личный оттенок. "Но в горло я успел воткнуть и там два раза повернуть моё оружье..." Я думаю, что дело в личном отношении. Пожалуй, Пол Саймон, по сути, оттолкнул от себя массу людей, и они решили: "Теперь мы тебе покажем."

В конце концов, "The Capeman" стал для Саймона весьма дорогостоящей школой. Попытка перекроить идею бродвейского мюзикла стоила ему шести лет жизни и по меньшей мере пяти миллионов долларов. Марр утверждает что музыка к спектаклю была "необычайна", а Саймон с его огромным талантом, бесспорно, вскоре выступит с другим фантастически успешным начинанием.

А пока что я никак не могу выкинуть из памяти тот фрагмент из "The Tall Guy" Мэла Смита, где продюсер пытается собрать музыкальный вариант... фильма "Человек-слон".