Пол Саймон: интервью для "Grammy.com"

© Daniel J. Levitin, 2001. (URL)

Песни Пола Саймона меняют своих слушателей. Когда одна из героинь фильма "Почти знаменитые" ("Almost Famous" — автобиографическая картина Кэмерона Кроу) уходит из дома, она оставляет матери альбом Саймона и Гарфанкеля "Bookends", говоря, что эта музыка объяснит, почему дочь решилась на такой поступок. В фильме "Выпускник" ("The Graduate"), который так ярко передал ощущение экзистенциальной пустоты поколения шестидесятых, саймонская "The Sound of Silence" сопровождает самые волнующие моменты фильма. А чего стоит более чем успешный альбом "Graceland" (1986), вобравший в себя и западную, и африканскую музыку, давший людям двух культур возможность проникнуться звуками и мыслями, которые так долго отделяли их друг от друга!

Немало строк из песен Пола Саймона стали крылатыми фразами: "50 способов (сделать что-то)", "мост над бурными водами", "все еще (какой-то) после всех этих лет" и другие. Но он не считает свой успех само собой разумеющимся. В последнем из своих альбомов, "You're the One", он снова пускается в эксперименты с африканской музыкой и полиритмами, по-новому сочетая инструменты (скажем, бас-кларнет и педальная гитара со стальными струнами). Кроме того, диск замечательно записан: он стал, пожалуй, одним из самых чистых и ярких шедевров в истории звукозаписи.

Когда MusicCares объявила Пола "Человеком 2001 года", он воспринял эту новую роль с характерной для него скромностью: "Мне приятно, что я могу помочь людям, — говорит он. — MusicCares оказалась весьма тщательно продуманной программой, что характерно для всех начинаний Академии Наук и Искусств Звукозаписи. Это так важно, иметь возможность сказать: я хочу сделать свой вклад, я хочу давать и не хочу брать."

В декабре прошлого года я встретился с Саймоном в один из дождливых вечеров. Он как раз вернулся из европейского турне и готовился к гастролям по Северной Америке. Хотя обычно он избегает давать интервью, в этот раз Саймон был просто воплощенной мечтой корреспондента: вдумчив, внимателен, точен и очарователен.


Левитин: Мне так понравилось само звучание твоего нового альбома! Еще до того, как я проникся смыслом песен, на меня оказало впечатление их звучание. Оно просто замечательно.

Саймон: Интересно... Я слушаю их точно так же, я слушаю сам звук.

Левитин: Одна из мыслей, которые я вынес из книги Пола Золло ("Songwriters On Songwriting"), была та, что авторы песен пробили себе дорогу, подражая другим. В некоторых песнях это просто очевидно. Некоторые бестактные критики замечают, что такой-то автор проявил "вторичность", но, пожалуй, было бы лучше сказать, что...

Саймон: Ты видишь, что на меня повлияло.

Левитин: Да.

Саймон: Любой из нас что-то заимствует. Есть такие области деятельности, в которых просто невозможно быть совсем уж оригинальным. На каждого из нас что-то влияет, и люди по большей части рады этому и гордятся этим, потому что в этом виден их вкус. И потому они обычно не стараются скрыть свои образцы. Впрочем, у оригинальных авторов то, что на них повляло, незаметно обычному слушателю, который не знаком с источниками.

Левитин: В этом прелесть твоих песен — я никогда не могу точно сказать: "О, вот это он взял здесь, а это там..."

Саймон: Ну, я подскажу, и ты сможешь!

Левитин: Хорошо, подсказывай?

Саймон: Ну, вот, например, Сэм Кук. Его след заметен во многих моих песнях. У меня никогда не было сильного, мощного голоса, у меня мягкий голос; хотя, конечно, у меня не было выбора, а то бы я взял себе другой. Но я был искренним поклонником Кука, и оставался бы им, даже если бы мой голос звучал иначе. Но раз уж он оказался таким, я научился манере Сэма Кука.

Левитин: А какой голос ты бы выбрал?

Саймон: Я не знаю. (Долгая, задумчивая пауза.) Какой-то такой... Нет, не знаю...

Левитин: Как у Роберта Планта?!

Саймон: Нет, нет. Тут ты промазал! (Смеется.)

Левитин: Я бросился в другую крайность.

Саймон: Ну, не надо уж так. (Снова смеется.) Нет, несколько... Ну, не знаю...

Левитин: Отис Реддинг?

Саймон: Ага! Ты выбрал афроамериканца, но, заметь, он почти как Сэм Кук. Да, Отис — это был бы дивный голос. Впрочем, все это ерунда, все это так спорно, ведь ты не можешь выбирать по своей воле. Но, на самом деле, у Сэма Кука я кое-чему научился.

Левитин: Во время нашего прошлого разговора ты сказал, что у авторов песен есть профессиональный набор этаких музыкальных приемов. Что есть определенные музыкальные идеи, есть звучание, которое ты все время стараешься выразить, и получается далеко не всегда, хотя ты снова и снова пробуешь его добиться.

Саймон: Ну, теперь я отполировал идею. Теперь я понимаю, что все дело в звуке. Ты влюбляешься в определенное звучание, ну, в связку, в созвездие звуков и ритмов, и с ними ты все время чувствуешь себя счастливым, вот... Один из самых важных уроков я вынес из работы над "Graceland". Если начать с дорожки, которая тебе нравится — пусть даже она не имеет никакого значения для всех остальных, — то получится гармоничная, превосходно собранная песня, и ты будешь уверен, что в результате сделаешь запись, которая доставит всем удовольствие. В то же время для композитора нет большего разочарования, чем написать действительно славную песню и превратить ее в посредственную запись.

Левитин: Можно ли сказать, что в этом альбоме ты прямо обращаешься к каким-то своим взаимоотношениям?

Саймон: Нет, не особенно. Буквально чуть-чуть. Точнее, я, определенно, имел в виду Эди в первой песне, понимаешь, "когда я слышу, как ты поешь и смеешься..." Но вот в "Darling Lorraine" нет никакой привязки к реальным событиям.

Левитин: Скажем, к Кэрри Фишер?

Саймон: Нет, она вообще никак не связана с этим альбомом. На самом деле, там нет речи специально о ком-то. Есть пара моментов о моих детях, хотя куда меньше, чем от них. И стоило бы сказать пару слов о том, о чем вообще идет речь в конце альбома, в песне "Quiet". Тишина, или смерть, или... тишина? Одно из двух, и, опять же, когда я закончил ее, то подумал: "На самом деле? Это то, что ты хотел сказать? Ты именно это имеешь в виду? Интересно, ты собираешься так и сделать, ты постараешься отойти от дел?"

Левитин: Ты воспринимаешь себя именно в таком ключе? И твои песни — это именно что письма к самому себе?

Саймон: Иногда я говорю себе: "Ой, все именно так, именно так." А позже спрашиваю себя: ну, что я имел в виду? Что я делаю? Я же уже описал правильный путь, но я не обращаюсь к нему, то есть ищу другой? Но я же все понял правильно, я нашел верный способ. Вот это и вопрос: могу ли я так жить?

Левитин: Когда ты слышишь чужую песню и она тебе нравится, ты замечаешь, как меняются тональности и аккорды? Скажем, если ты захочешь сам ее сыграть, тебе придется сидеть, слушать запись и разбираться в ней?

Саймон: Знаешь, это зависит от того, что это за песня. Если мне знакома такая цепочка аккордов, то я ее слышу, а если нет, то надо садиться и подбирать. Но многие песни строятся не на аккордах, а на их последовательности, и...

Левитин: ...на динамике песни...

Саймон: Да, потому что многое из того, что я пишу, гармонически очень просто, а все дело в том, где меняются аккорды. Этот момент смены аккорда и отличает их от клише и делает их — как ты там говорил? — отличающимися, но знакомыми. Эти отличие и привычность для меня очень интересны, и я всегда об этом беспокоюсь. Впрочем, этому нельзя дать четкое определение, это неуловимо. Во всем процессе есть какая-то тайна, в этой тайне и вся прелесть. Действительно, ее никак не назовешь. Можно говорить о ней или описывать, из чего она состоит, но в конце концов приходится признать, что самая большая тайна — как все это работает. Со временем узнаёшь, что делать, чтобы приблизиться к искомому, и когда ты уже совсем близко, то приходишь в такое возбуждение, — не знаю, удастся ли когда-нибудь разрешить эту загадку, потому что тогда ты бы сделал нечто безупречное... ты бы раскрыл тайну...

Левитин: ...или хотя бы часть ее.

Саймон: Ну да, ты понимаешь, именно что. Но тайна слишком велика, ее не раскрыть. Тайну всего этого процесса, всей нашей жизни невозможно постичь. Но ты уловил смысл, ты что-то понял во всем этом. Начинаешь понимать сущность этой тайны и красоту этой тайны, но не можешь проникнуть в нее до конца, потому что она больше, чем все, что в нас есть, и потому-то мы любим ее — это тайна! (Смеется, и после паузы задумчиво произносит.) Все любят тайну.

Левитин: А что ты скажешь о таланте и искусности? Есть множество музыкантов и композиторов, которые так и не добиваются успеха.

Саймон: Да, я много думал об этом, потому что, во-первых, я знаю немало музыкантов — мастеров своего дела. Да, все они играют в этом альбоме. За исключением Стива Гадда, они не слишком известны.

Левитин: Ну, есть и сверхталантливые люди, к которым известность так и не приходит. И есть люди, которые репетируют и репетируют, но результата не видно. Этакие дети, которые всю жизнь учатся играть на рояле.

Саймон: Ну, оставим их в стороне и пойдем дальше. И ведь что интересно, этот слой людей так силен, что уравновешивает мощную "популярную культуру". Есть такое ощущение, что все мы во власти поп-культуры, этого хип-хопа, или что там еще, этих подростков на экране... Но все сбалансировано, то есть одновременно существуют и другие артисты. Есть громадное число действительно искусных исполнителей, которым рынок не стоит поперек дороги. Они могут считать, что им мешает отсутствие мощного спроса на них на этом рынке. Но, на самом деле, глубина их творчества, искренность и значительность их творчества, их сила идет от того, что они имеют реальную возможность и дальше развивать себя как артистов, чего поп-культура не допускает уж никак. И со всеми своими жалобами на то, в какое кошмарное состояние нас загнала поп-культура, люди не уделяют внимания настоящему всемирному феномену: этим действительно одаренным музыкантам, которые не заняты музыкальным производством и которым не слишком-то интересно, что говорят рейтинги. Я знаю, что это так, потому что мне известны такие музыканты — и куда лучше, чем какие-либо другие, ведь вся эта каша теперь и мне безразлична. Знаешь, прошло уже добрых пятнадцать лет с тех пор, как я попадал в какие-нибудь поп-рейтинги, а видел бы ты меня в семидесятые, когда я делал записи, зная, что это будут хиты! И вот так во всем. И похоже, что хотя объемы тут не так велики, как у участников поп-рейтингов, эффект окажется более глубоким.

Левитин: Приятно отметить, что некоторые участники рынка поп-музыки слушают этих серьезных музыкантов и выводят их — ну, или их музыку — на поверхность, в основную музыкальную массу.

Саймон: Приятно отметить, что есть и те, и другие. В поп-музыке есть немало хорошего. И только когда ты думаешь, что выбора больше не осталось, что еда бывает только одна — тогда ты действительно питаешься неправильно. Но ведь еще есть что слушать. Люди постоянно спрашивают меня, что я думаю о засилье подростковой культуры. Я не уверен, что она есть, эта "подростковая культура". Есть промышленная культура, которая живет на подростках. Ей нужно продавать. А на противоположной от промышленной культуры стороне есть и другая, о которой у нас идет речь и которую я теперь считаю "содержательной" культурой, или же контркультурой. Тут дело не в упаковке, а в содержимом. А там все упаковано, содержимого может не быть вовсе; у них все дело в упаковке.

А нам интересна система ценностей, основанная на смысле. Другие системы ценностей нам больше не интересны, частью потому, что они четко ориентированы на определенное поколение, и тебе становится ясно, что ты не принадлежишь к нему. И ты даже не хочешь принадлежать к этому поколению, так что все в порядке. Просто приходится иметь его в виду, потому что оно повсюду. Вот, скажем, ты наверняка слышал о Бритни Спирс, но ты вряд ли знаешь, о чем она поет. Ты наверняка слышал о "Backstreet Boys" — я знаю обо всем этом, потому что мои малыши это слушают. И все не так плохо! Конечно, смысла нет ни капли, но как исполнители, как производители они вполне себе хороши. Знаешь, когда я был ребенком, я слушал "Mr. Lee" от "Bobettes", и это было ничуть не лучше.

Левитин: Что бы ты посоветовал людям, которые хотят раскрыть свои творческие способности?

Саймон: Я не знаю, на самом деле. Ищешь, пробуешь, и иногда у тебя получается, а иногда не получается... Ни с того ни с сего все появляется в избытке, как было с этим альбомом, а то, бывает, сидишь и ждешь, ждешь, ждешь... Наверное, это дар.

Левитин: Вот ты говоришь так, но ведь ты работал над этим?

Саймон: Ну, пожалуй, над своими дарованиями надо работать. Надо серьезно работать и надо сильно желать, это половина дела. Чем ближе ты к идеалу, тем идеальнее тебе хочется стать, а способности — это только дверь на пути к чему-то большему. Тебе кажется, что твой дар связан с чем-то конкретным, а потом выясняется, что он не ограничивается этим, он дан только для того, чтобы нацелить тебя на Великую Тему: кто мы, чем мы тут занимаемся, что нам надо бы делать и так далее.

Левитин: Какими филантропическими проектами ты занимаешься?

Саймон: Самое главное, что я сделал, это наша с доктором Ирвином Редлайнером организация Фонда Здоровья Детей, мы затеяли это лет 13 тому назад. Фонд обеспечивает медицинскую помощь детям бедных. Программа началась в Нью-Йорке, а теперь она охватывает 10 штатов, в ней участвует 16 разных медицинских бригад по всей стране.

Левитин: Среди всех способов оказать людям помощь ты выбрал именно этот. Но почему?

Саймон: Ну, лет 13 назад бросалось в глаза, как много у нас на улицах бездомных бродяг. В "New York Times" был цикл статей о резком увеличении числа бездомных, и там перечислялись разнообразные приюты, которые могли бы помочь в этом отношении. Я зашел в такой приют, который был в нашем районе Манхэттена, и сказал: "Что я могу сделать? Чем вам помочь? Только не говорите, чтобы я дал концерт, я говорю о вещах другого рода." Ну, им были нужны деньги, и я сделал "USA for Africa", и часть этих денег была предназначена для США. Я позвонил Квинси и спросил, можно ли выделить $50 000 для этого нью-йоркского приюта. А парень, который отвечал за распределение этих денег, был Ирвин Редлинер; вот так мы встретились. Он педиатр, занимается детьми. И вот Ирвин пришел в приют, где его познакомили с женщиной по имени Гретхен Бухенхольц, и она сказала: "Я проведу вас по городу и покажу, что там творится." Мы пошли в город, я никогда не забуду этот день. Состояние приютов просто шокировало. Это как словно Третья Мировая война, я словно прозрел. И среди тех мер, которые она предлагала, был передвижной медицинский фургон, и это показалось мне замечательной идеей, и я сказал: "Я это устрою."

Я стал ходить по разным звукозаписывающим компаниям, но никто не собирался этим заниматься. Тогда я сказал: "Ну ладно, сколько это будет стоить?" Оказалось, что нужно почти что $110 000, и я решил, что куплю такой фургон. Тем временем Ирвин стал во главе отдела амбулаторной педиатрии в нью-йоркском госпитале, так что мы стали держать фургон там, и начали ездить в пять разных точек на Манхэттене, в пять приютов, в эти однокомнатные гостиницы. Через несколько недель мы оказались перегружены, и я стал думать, как бы нам достать второй фургон. Это было 13 лет тому назад. Теперь у нас есть четыре-пять в Нью-Йорке, один в Далласе, после урагана Эндрю мы оказались во Флориде, еще один в сельской части Миссисипи, один в Арканзасе и один в Лос-Анджелесе. Это все Ирвин, это не моя заслуга. Я просто сумел ускорить процесс, потому что я известен и моя известность дает мне какие-то возможности.

Левитин: Приятно отметить, что ты использовал свою популярность для человеколюбивых целей.

Саймон: Ну, это практически все, на что она годится... Я поистине рад, что смогу познакомиться с MusiCares, оказать им какую-то помощь. Что до филантропии, то мне кажется, что способ не имеет значения — главное, что ты этим занимаешься. Наверное, я трачу на экологические вопросы меньше, чем мог бы (хотя я действительно этим интересуюсь), а Стинг больше; но потом я говорю себе: "Ну, этим ведь занимается Стинг." Важно делать что-нибудь, это всем ясно, что пора что-то делать. Вот что имеет значение. Важно, что люди говорят: "Я хочу сделать свой вклад — я хочу давать и не хочу брать," — вот главное. Дать людям понять, что это касается всех нас и что мы вместе — это лечит само по себе. И исцеление расходится дальше. Исцелив тело, исцеляешь планету. Болезни распространяются всевозможными способами, как и загрязнение природы, но мне кажется, что с исцелением точно так же — противоположности повторяют друг друга.